Evangelic Parable of the Evil Seeds in "Hamlet" by William Shakespeare
Микеладзе Наталья Эдуардовна
доктор филологических наук, профессор кафедры истории зарубежной журналистики и литературы факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносов, fornatalia@bk.ru
Natalia E. Mikeladze
PhD, Full Professor at the Chair of History of Foreign Journalism and Literature, Faculty of Journalism, Lomonosov Moscow State University, fornatalia@bk.ru
Аннотация
В статье анализируется значение одной из притч Царствия Небесного (притчи о плевелах) для содержания трагедии «Гамлет» − пьесы, разрушающей канон елизаветинской трагедии мести. Выявляется новизна в трактовке этой притчи шекспировским героем, в сравнении с толкованием, которое дает Женевская Библия.
Ключевые слова: Шекспир, Гамлет, сюжет мести, Евангелие, притча о плевелах, притчи Царствия Небесного.
Abstract
The article analyzes the importance of a parable of the Kingdom of Heaven (parable of the evil seeds) for Shakespeare's principal intention to derail in his tragedy "Hamlet" the well-known "revenge plot". It also reveals the novelty in Hamlet's understanding of the parable even in comparison with Geneva Bible explanation.
Key words: Shakespeare, Hamlet, revenge plot, New Testament, Parable of the Weeds, parables of the Kingdom of Heaven.
Еще в 1599 г., незадолго до создания «Гамлета», шекспировский король Генрих V утверждал возможность для человека «добывать из плевел мед» и «у дьявола добру учиться»1.
Совсем не так будет в «Гамлете». Когда конфликт трагедии достигнет апогея, не «удобрять» плевелы, не «утучнять» их станет умолять свою мать герой Шекспира:
And do not spread the compost on the weeds,
To make them ranker.
(III, 4)
Чтобы раскрыть значение этого образа, нам следует вернуться к началу.
Какова исходная ситуация трагедии «Гамлет»? Чистый, «как благодать» (as pure as grace (I, 4)), юноша сталкивается, во-первых, со смертью отца и поспешным новым замужеством матери, которая выходит замуж за его брата2, во-вторых, с братоубийством, поскольку смерть отца раскрывается как злодейское убийство собственным братом.
Как должны были пониматься два таких события человеком одновременно религиозным и образованным на рубеже XVI-XVII веков? Текст пьесы дает нам все основания полагать, что они понимались шекспировскими персонажами как возвращение к первым библейским преступлениям человека. Из них первейшее – грехопадение: «Бренность, ты зовешься: женщина!» (I, 2). Ибо кто принес в мир тление, как не Адам, соблазненный искусителем через женщину? За этим преступлением следует первое убийство человека человеком − братоубийство («на нем старейшее из всех проклятий», об этом напоминает и сам братоубийца Клавдий в III, 3)3. И это возвращение, что характерно, происходит уже после прихода в мир Спасителя, который не только искупил крестной жертвой грехи ветхого человека, исполнив закон, но и принес новые установления, заветы для обновленного человечества.
Гамлет – христианин. Как же понимает он учение Христа, изложенное, в том числе, в притчах Иисуса?
А. Аникст справедливо указывал на необходимость обратить должное внимания на первый монолог Гамлета, «ибо уже здесь мы узнаем, что же больше всего удручает героя». Отмечал он и особый подтекст монолога: по мнению ученого, Гамлетом владеет мысль о том, «почему лучшее и прекрасное должно погибнуть, а худшее и безобразное – существовать?»4.
Воспользуемся советом и еще раз посмотрим, что сообщает нам Гамлет, впервые оставшись на пустой сцене:
О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошел росой!
Иль если бы Предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!...
(I, 2; перевод М. Лозинского)
Если прочитать этот монолог в контексте текстов Священного Писания (к чему располагают его лексика и построение), мы, в самом деле, многое узнаем о герое. Мы узнаем, что Гамлет тяготится плотью − источником греха и тления5. Как об облегчении, он мечтает о другом состоянии: стать каплей росы (a dew), свежей влаги. Быть может, Гамлет видит в капле росы зримый образ живой воды Духа?6 Мы узнаем также, что для героя священен «запрет самоубийства»7, ибо жизнь человеческая не принадлежит никому, кроме Бога.
А затем в монологе появляется образ «неполотого сада» (unweeded garden):
…O God! God!
How weary, stale, flat and unprofitable,
Seem to me all the uses of this world!
Fie on't! ah fie! 'tis an unweeded garden,
That grows to seed; things rank and gross in nature
Possess it merely.
[курсив в цитате мой. – Н.М.]
Для большинства комментаторов этот образ выражает безмерную скорбь героя (Х. Дженкинс)8 и подкрепляет распространенное представление о характере Гамлета-меланхолика. Некоторые усматривают аналогию в образе заброшенного сада (neglected garden) как метафоре социального беспорядка (Э. Томпсон, Н. Тэйлор)9. Однако в хрониках (и в «Ричарде II» (III, 4) и в «Генрихе V» (V, 2)) речь идет о разрухе и запустении в «садах»-государствах. Гамлету же весь этот мир кажется «неполотым садом», в котором властвует зло.
Рассматриваемый монолог построен на серии оппозиций и сопоставлений: плоть − дух, добро – зло, вечное – бренное, заросший − чистый, грубый – прекрасный, низкое – высокое, земное − небесное, звериное − божественное10. Подобный дуализм вообще присущ представлениям средневекового человека, осмысливающего мир в оппозициях. Но остается важный вопрос: каково же направление мысли Гамлета в этом монологе?
В сказанное А. Аникстом требуется внести существенную коррективу: не «почему лучшее должно погибнуть, а худшее – существовать» (едва ли Гамлет может разделять представление о подобном долженствовании), а как могло до этого дойти, что в «саду-мире» властвует злое семя:
That it should come to this!
Вот что поражает и более прочего тревожит Гамлета. Герой знает, что это неправильное развитие «мира-сада»:
Нет, и не может в этом быть добра…
Мотив «неполотого» мира-сада повторится и получит продолжение в кульминации трагедии.
Лексическая и смысловая связь увещевания Гамлетом матери в сцене в опочивальне Королевы (III, 4, 149-150)11 с его первым монологом была отмечена рядом ученых. Х. Дженкинс, например, считает, что гамлетово выражение «и плевелы не удобряйте туком» «развивает метафору «неполотого сада» первого акта»12.
Не укрылась эта связь и от ряда отечественных переводчиков Шекспира. Уже в первой половине XIX века М. Вронченко (1828) и А. Кронеберг (1844), демонстрируя наличие такой связи, используют прямой повтор:
О, светъ презренный! Ты заглохшій садъ,
Где зреютъ лишь и сеются волчцы
И тернія!
Не удобряй земли для возращенья
Волчцовъ и терній!
(пер. М. Вронченко)
Презренный мир, ты – опустелый сад,
Негодных трав пустое достоянье…
Не удобряй негодную траву,
Чтоб не росла она в избытке силы…
(пер. А. Кронеберга)
Итак, weeds. Сорняки, негодная трава, волчцы и тернии… Первым из русских переводчиков, кто использовал для обозначения сорных трав (weeds) в реплике Гамлета слово «плевелы», был Николай Васильевич Маклаков, врач по профессии, чей перевод «Гамлета» был опубликован в 1880 году.
Как гнусно, черство, пошло и бесплодно
В моих глазах, что здесь творится в мире!
Он гадок мне... Да, гадок! Это − сад
Заброшенный, где все, что мерзко, грубо,
Обсеменяясь в нем, пускает корни,
Пока его совсем не заглушит.
Зачем дошло до этого?
В разговоре с матерью в лексиконе Гамлета появляется понятие «плевелы»13:
Покайся в прошлом,
Беги того, что впредь случиться может,
И той земли, что размножать способна
Лишь плевелы, вперед не утучняй!
(пер. Н. Маклакова)
С тех пор во многих русских переводах трагедии Шекспира мы встречаем этот мостик, перекинутый из первого акта в третий. Переход от «заброшенного сада», «сорняков» («сорных трав») первого монолога к «плевелам» кульминации пьесы происходит в партии Гамлета в переводах П. Гнедича, великого князя К. Романова, Н. Россова, А. Радловой, М. Морозова, М. Лозинского.
Однако связь образа «неполотого сада» из первого монолога и его развития в разговоре с матерью с евангельской притчей о плевелах прошла, как ни странно, мимо внимания научной критики «Гамлета». Хотя, очевидно, и не укрылась от русских переводчиков – ведь не случайно же появление «плевелов» в их переводах!
Между тем наличие данной отсылки к одной из притч Царства Небесного не только многое проясняет в концепции трагедии Шекспира, но и дает возможность прикоснуться к предлагаемому автором (через его героя) толкованию одного из сложнейших мест в Евангелиях.
Вспомним изложение притчи в Евангелии от Матфея, 13. Она воспроизводится там дважды, причем второй раз разъясняется Иисусом только его ученикам.
Другую притчу предложил Он им, говоря: «Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: «Господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? Откуда же на нем плевелы?» Он же сказал им: «Враг человек сделал это». А рабы сказали ему: «Хочешь ли, мы пойдем, выберем их?». Но Он сказал: «Нет: чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в связки, чтобы сжечь их; а пшеницу уберите в житницу мою».
(Мтф. 13:24−30)
Тогда Иисус, отпустив народ, вошел в дом. И, приступив к Нему, ученики Его сказали: «Изъясни нам притчу о плевелах на поле».
Он же сказал им в ответ: «Сеющий доброе семя есть Сын Человеческий; поле есть мир; доброе семя − это сыны Царствия, а плевелы - сыны лукавого; враг, посеявший их, есть диавол; жатва есть кончина века, а жнецы суть ангелы. Посему как собирают плевелы и огнем сжигают, так будет при кончине века сего: пошлет Сын Человеческий ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов; тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их. Кто имеет уши слышать, да слышит!»
(Мтф. 13:36−43)
В тексте «Гамлета» мы находим не одну или две, а серию отсылок к притче о плевелах. Связь между ними носит лексико-семантический характер и основана на ряде повторяющихся слов: weeds – rank – infected – blasted – corruption.
Эти сцены выст
Русский
English