Белинский как миф

К 200-летию со дня рождения В.Г. Белинского

Белинский как миф¹

Belinsky as a Myth

Волгин Игорь Леонидович
доктор филолологических наук, профессор кафедры истрии русской журналистики и литературы факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, mail@volgin.ru

Igor L. Volgin
Doctor of philology, Professor at the chair of Russian literature and journalism history, Faculty of Journalism, Moscow State University, mail@volgin.ru

Аннотация
Работа посвящена возникновению и бытованию «мифа Белинский» в русском общественном и литературном сознании, а также интеграции «неистового Виссариона» – в качестве «учителя на все времена» – в систему новых идеологических ценностей. Автор рассматривает В.Г. Белинского в качестве родоначальника русской интеллигенции и ставит вопрос о судьбах его духовного наследия.

Ключевые слова: В.Г. Белинский, Ф.М. Достоевский, миф, интеллигенция, Россия, духовный энтузиазм, наследство, критика, культура.

Abstracts
The work is devoted to the emergence and existence of the "myth Belinsky" in the Russian social and literary consciousness, as well as the integration of the "furious Vissarion" ? as a "teacher of all time" – into a new system of ideological values. The author examines Belinsky as the pioneer of the Russian intelligentsia and poses a question about the fate of his spiritual heritage.

Key words: V.G. Belinsky, F.M. Dostoevsky, myth, intelligentsia, Russia, the spiritual enthusiasm, heritage, criticism, culture.

Учитель на все времена

В 1880 г. в городе Новочеркасске был издан – ныне, разумеется, никому не ведомый – сборник работ воспитанников местной гимназии. В этом прибежище юной мысли нашел достойное место опус ученика 7 класса Н. Туркина «Просветительные идеи Белинского (Вид хрестоматии)». Приведя известные строки недавно умершего поэта («Учитель! Перед именем твоим позволь смиренно преклонить колени»), добросовестный гимназист уже от себя добавляет: «И кто же из нас не питает этого глубокого уважения к Белинскому, безмерно-великое и безмерно-благодетельное влияние которого до сих пор ясно чувствуется во всем, что только появляется у нас истинно прекрасного и благородного?»².

Вопрос, с жаром заданный учеником провинциальной российской гимназии, носит, конечно, чисто риторический характер. Ибо к 1880 г. (канун цареубийства 1 марта) в сознании российских школьников, которое, в свою очередь, есть не что иное, как уплощенный слепок общего мнения, крепко засела мысль об эстетической непогрешимости Белинского и его безусловной приверженности делу прогресса. Русская литература, обретавшая к исходу столетия все более ощутимый сакральный статус, была еще и школьным предметом. Это требовало ясного, внятного и желательно однозначного толкования «священных текстов». Белинский как никто годился на эту роль. Он стал Аристотелем средней школы. С его тягой к выставлению переводных баллов отдельным писателям и мощным дидактическим потенциалом, он стал учителем учителей.

Русская школа утилизовала Белинского, надежно законсервировав его пламенный образ и превратив бесчисленные поколения школяров в обязательных потребителей его критической прозы.

Это был счастливый и, главное, не подверженный влиянию времени выбор. Ибо никто никогда не в силах опровергнуть тот постулат, что «поэзия – это мышление в образах» и что «в художественном произведении идея с формою должны быть слиты, как душа с телом». Какой безумец осмелился бы отрицать, что «в искусстве все неверное действительности есть ложь»? Такой набор безусловных, энергически заявленных истин необходим всякому, кто желает быстро и без затей постигнуть нехитрые тайны искусства.

«Пушкин стольких не воспитал, как Белинский, – говорит В. Розанов. – Пушкин был слишком для этого зрел и умен». Белинский стал школьным писателем на все времена. Его комментарий к только что испеченной, еще не остывшей от вулканического огня отечественной классике, конечно, есть «вторая реальность» – вторая по отношению к художественному первоисточнику. Но это была первая вторая реальность: все позднейшие критические углубления лишь дополняли и корректировали картину. Автор статей о Пушкине в чем-то повторил участь своего героя: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет».

Школа жестко отобрала наиболее важную для себя часть его критического наследия и отбросила за ненадобностью все остальное. Она не стала вдаваться в его многочисленные противоречия и уличать его в вопиющей непоследовательности суждений. Она мудро проигнорировала весь этот внеклассный контекст. «Ее» Белинский оказался идеально приспособленным для выполнения сугубо учебной задачи: первого (и чаще всего – последнего) прочтения воспитуемыми свода хрестоматийных текстов.

Он оказался также идеальным учителем жизни.

Гимназист седьмого класса Туркин прилежно выписывает: «...не показывайте им [детям. – И.В.]Бога грозного, карающего судию, но учите их смотреть на Него без трепета и страха, как на отца, бесконечно любящего своих детей».

«Видеть и уважать в женщине человека – не только необходимое, но и главное условие возможности любви для порядочного человека нашего времени».

«Сама природа создала женщину преимущественно для любви...»³.

Этот Белинский (разумеется, без «Письма к Гоголю») так же естественен в лоне старой российской школы, как Белинский с «Письмом» – в лоне школы советской. Во все эпохи он действительно остается властителем дум: преимущественно учеников 7-х, 8-х и 9-х классов.

«С глазами, вперенными в туман...»

Большевики не только признали Белинского, но и повысили его в чине.

«Он учился у писателей, – сказано в одном учебном пособии 1950 г., – но в гораздо большей степени учил их. И он имел на это моральное право». Такая патерналистская модель вполне устраивала новую власть, ибо подразумевалось, что за отсутствием равномощного авторитета миссию педагога и опекуна (своего рода «коллективного Белинского») самоотверженно берет на себя государство. Белинского перестали читать: в нем стали выискивать указания.

В 1924 г. А. Луначарский находчиво заявил, что «перспектива у Белинского довольно правильная, почти марксистская» (хотя тут же, калеча метафору, добавил, что он стоит у истоков реки «с глазами, вперенными в туман»)⁴. Белинским начали бить рапповцев и троцкистов, попутчиков и безродных космополитов, Ахматову и Зощенко, и т.д., и т.п.⁵ Как удивила бы его такая судьба!

Даже Ленин, неосторожно заметивший, что письмо Белинского к Гоголю было выражением настроений крепостных крестьян, не подозревал о последствиях.

В 1948 г. в Пензе вышла книжка «Земля родная», в которой любовно воспроизведены народные предания о прославленном земляке.

...Однажды одна крестьянка жала барскую рожь и, устав, присела на сноп отдохнуть. Натурально, тут же явился барский управитель на коне: он замахнулся на праздную жницу кнутом. «...Но вдруг крик с дороги: “Не сметь! Не сметь!”»⁶.

Надо ли объяснять, кто это был? Разумеется, юный Белинский. Вечером того же дня слугам в замочную скважину довелось наблюдать, «как он по комнате ходил со сжатыми кулаками, а на глазах слезы блестели. Походит, походит, сядет за стол, попишет что-то и опять из угла в угол ходит и все вздыхает и грозит кому-то»⁷.

Само собой, любознательный юноша аккуратно записывает в тетрадочку мужицкие байки про попов. Теперь понятно, из каких глубин будет брошено впавшему в религиозный экстаз Гоголю: «Про кого русский народ рассказывает похабную сказку?»

Так «народная мифология» смыкается с мифологией официальной. Впрочем, и та и другая имеют единый источник. И на сей раз Белинский остается властителем дум: главным образом служебного толка.

Но и здесь отнюдь не кончается сфера посмертного существования автора «Литературных мечтаний». В не меньшей степени впечатляет его полуторавековая никем не оспоренная роль: профессионального добытчика правды.

«У Белинского, – говорит Н. Бердяев, – было характерно русское искание целостного миросозерцания, которое дает ответ на все вопросы жизни...»⁸. Не случайно автор именует такое миропонимание «тоталитарным». Воплотив в себе родовые черты русской интеллигенции (или, в качестве «духовного отца», наделив ее таковыми), Белинский сосредоточил в себе проблему, от разрешения которой, как недавно еще казалось, зависели судьбы России.

Два лика «неистового Виссариона»: один – учебно-прикладной, другой – метафизический, ментальный, сливаются в единый образ, осеняют один исторический миф. И независимо от того, кем был Белинский «на самом деле», важно уяснить, чем был он в драматической истории нашего национального духа.

«В одном гробе...»

Белинский любил играть в преферанс. Копеечная игра, замечает К.Д. Кавелин, «занимала и волновала его до смешного». Он вносил в игру столько отчаяния и страсти, «точно участвовал в великих исторических событиях»⁹.

Можно сказать, что всю свою сознательную литературную жизнь Белинский «играет в преферанс», волнуясь и трепеща вне зависимости от предложенных ставок. Его захватывает сам процесс. Он вкладывает в свои оценки такую долю личного кровного интереса, что для читателя важна не столько даже логика его рассуждений, сколько их повелительный тон. Он всегда говорит как власть имущий. Его искренность порою пугает. Меняя, по его словам, убеждения «как копейку на рубль», он никак не может обзавестись основным капиталом. От его взора не укрывается ничто. «Белинский, служака исправный, – желчно заметит А. Блок, – торопливо клеймил своим штемпелем все, что являлось на свет Божий»¹⁰.

Россия знала критиков более тонких, более виртуозных и несомненно обладавших большим эстетическим вкусом. Но никто из них не мог обогнать Белинского в одном – в столь явственном проявлении «страдательного потенциала», в слиянии текста со всеми субъективными достоинствами или недостатками произносящего этот текст лица. Белинский как человек совершенно неотделим от своих писаний. Человеческий фактор стал главным козырем «симпатичного неуча» (как именовал его образованнейший, хотя и не всегда «симпатичный» Набоков¹¹): широкость натуры искупает порой теоретические ошибки.

Во всей мемуаристике о Белинском мы не встретим ни одного сколько-нибудь негативного отзыва о герое. Правда, воспоминания оставили в основном друзья: недоброжелатели предпочли отмолчаться. Последние не могли упрекнуть его даже в наиболее извинительной из всех национальных привычек. Когда Н. Греч осмелился высказать подозрение, будто Белинский пишет «не выходя из запоя», ему было ретроспективно замечено, что Белинский-пьяница – такая же немыслимая вещь, как Лессинг на канате¹². (Трезвость – устойчивая черта всех прогрессивных критиков; вот почему, скажем, Ап. Григорьев не принадлежит к их числу.)

Приятели относятся к Белинскому «с восторженной любовью, подобной той, какую питают к женщине». С другой стороны, и сам Белинский ведет себя с молодыми, подающими надежды литераторами как нетерпеливый любовник. «Он, – говорит И. Гончаров, – как Дон Жуан к своим красавицам – относился к своим идолам. Обольщался, хладел, потом стыдился многих из них и как будто мстил за прежнее свое поклонение» (именно так поступил он с Достоевским). Этот страстный элемент заметен у него во всем: во взгляде на литературу, религию, политику, философию, историю.

При этом если он говорит о женщине страстно, то исключительно об ее гражданской и общественной роли. Его волнует только «идейный секс»: здесь ему нет равных.

«Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти…».

Одни именуют его «центральной», другие – «гладиаторской» натурой; все без исключения указывают на его неодолимый нравственный магнетизм. «Многие, – замечает Кавелин, – побывавши под сильным влиянием, сделали меньше гадостей, чем могли бы сделать по естественному влечению»¹³. «...К нему, – добавляет П.В. Анненков, – всегда являлись несколько по-праздничному, в лучших нарядах, и моральной неряхой нельзя было перед ним показаться...»¹⁴.

Последователи не раз будут выкликать строгую тень Белинского себе на подмогу. Даже мертвого его попытаются совокупить со своими: сначала замыслив воздвигнуть общий с Добролюбовым памятник на их практически братской могиле, затем – радостно предлагая перенести в престижную могилу Тургенева бедный, давно исчезнувший в финских болотах прах. (Только крайнее негодование вдовы уберегло покойника от этих дружественных кощунств.)¹⁵

Но в поле зрения Белинского пребывает не только словесность как таковая. Она для него лишь часть (хотя и важнейшая) всего универсума, который также подлежит его неподкупному и пристрастному суду.

Князь В.Ф. Одоевский, один из немногих писателей старшего поколения, признававших талант «недоучившегося студента», именует покойного критика «одною из высших философских организаций», какие он когда-либо встречал в жизни. Современники будут поражаться тому, как почти не владеющий иностранными языками Белинский «со слуха» (т.е. из разговоров) станет усваивать высшие достижения гегельянского духа и немедленно прилагать их к вялотекущей российской жизни. Не своего ли литературного восприемника держал в уме автор «Братьев Карамазовых», когда писал о гипотетическом русском мальчике, впервые увидевшем карту звездного неба и на следующий день возвратившем ее исправленной?

«Белинский – основатель мальчишества на Руси, – напишет В. Розанов в “Мимолетном”. – Торжествующего мальчишества, – и который именно придал торжество, силу, победу ему»¹⁶.

Пушкина, который сам начинал «как мальчишка», видимо, настораживала эта черта. «Если бы с независимостию мнений и с остроумием своим, –