N.V. Gogol’s magazine opinion articles: variations on the “women’s topic”
Прохорова Ирина Евгеньевна
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории русской журналистики и литературы факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, ieprokhorova@mail.ru
Irina E. Prokhorova
PhD, Associate Professor at the chair of history of Russian journalism and literature, Faculty of Journalism, Moscow State University, ieprokhorova@mail.ru
Аннотация
В статье И.Е. Прохоровой впервые целостно проанализированы представления Гоголя о значении «оживотворяющей» силы женской красоты, о роли и месте женщины в семье и обществе, воплощенные в его эссе «Женщина» (1831) и письмах-главах книги «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847). Показано, что женская тема трактовалась в них в контексте вопросов о соотношении эстетического и морального, а также в свете проблем, обозначаемых сегодня как гендерные. Статьи Гоголя рассматриваются как публицистические тексты, закономерно вызывавшие неоднозначную реакцию современников.
Ключевые слова: Н.В. Гоголь, соотношение эстетического и морального, гендерная проблематика.
Abstracts
I.E. Prokhorova`s article for the first time fully analyses N.V. Gogol’s perception of the importance of the “animating” woman’s beauty and his concept of woman’s role and position in the family and society, which were expressed in his essay “A Woman” (1831) and three epistolary chapters of his book “Selected Passages from Correspondence with Friends” (1847). It’s mentioned that the female topic in these articles was treated in the context of the correlation between aesthetics and ethics as well as in the context of gender problems. Gogol’s essays are considered as opinion works, which naturally provoked contradictory reactions among his contemporaries.
Key words: N.V.Gogol, correlation between aesthetics and ethics, gender problems.
Довольно широко распространено мнение, что женские образы, если не считать, конечно, старушек-помещиц, не очень удавались Н.В. Гоголю. Отчасти с этим можно согласиться. Но в рамках данной статьи нас интересует не художественный уровень разработки писателем женских характеров, а понимание им проблемы назначения женщины, ее места в мире, перспектив, целей и средств влияния «слабой» половины человечества на «сильную» и шире – общество в целом и отражение соответствующих представлений в творчестве Гоголя. Это тем более важно в связи с актуализацией в последнее время гендерной проблематики в литературе и СМИ, науке о журналистике и филологии1. И хотя многие исследователи так или иначе касались выделенных нами вопросов, в том числе в предъюбилейном и юбилейном для писателя 2009 г.2, действительно целостного и адекватного освещения они, думается, еще не получили.
Как известно, Гоголь затрагивал «женскую тему» в произведениях разных лет и жанров, в том числе принесших ему всемирную известность, – повестях, комедиях, поэме «Мертвые души». Специальный интерес к ней отразился в ряде статей Гоголя – от этюда «Женщина», опубликованного в «Литературной газете» в 1831 г. до статей – писем, подготовленных для публицистической книги «Выбранные места из переписки с друзьями», изданной в 1847 г. Именно они − главный объект нашего анализа.
Заметим, что впервые под своим именем Гоголь выступил в печати именно с публикацией на женскую тему. В жанровом отношении она ближе всего к этюду. Причем написанный в форме философского диалога между Платоном и его учеником Телеклесом этюд, хотя и не является собственно публицистическим текстом, был изначально включен в актуальный литературно-журнальный дискурс. «Женщина» напечатана в 4-ом номере «Литературной газеты» за 16 января 1831 г., вышедшем с некоторым опозданием как траурный в память об умершем 14 января А.А. Дельвиге, незадолго до этого отстраненного от редактирования газеты. В прозаическом этюде Гоголя, который тогда сближался с кругом «Литературной газеты», явно слышался отклик на стихотворную идиллию Дельвига «Изобретение ваяния» (1829).
Понимание женщины у Гоголя близко взглядам писателей, сплотившихся вокруг «Литературной газеты» и развивавших идеи Н.М. Карамзина и В.А. Жуковского с их «эстетическим идеализмом», «эстетическим гуманизмом» и даже «панэстетизмом»3. Весь этот круг объединяло восходящее во многом к философии Платона обожествление красоты, представление о ней как источнике высоких стремлений, как о самой в себе заключающей нравственное значение. Причем такое восприятие красоты экстраполировалось и на женскую красоту.
Ключевое в этюде Гоголя суждение о том, что мужчина может найти «своего отца – вечного бога» в душе женщины, автор вложил в уста своего героя - Платона. Более того, гоголевский Платон развивал и конкретизировал такой подход: «Мы зреем и совершенствуемся; но когда? Когда глубже и совершеннее постигаем женщину». Соответственно отвергалось отношение к женщине как к «рабыне», предмету обладания, предназначенной лишь удовлетворять физические потребности мужчины. По словам героя Гоголя, такое отношение, распространенное у «роскошных персов», сделало для них недоступным «чувство изящного – бесконечное море духовных наслаждений» и, естественно, невозможным восхищение женской красотой во всех разнообразных ее проявлениях – и в жизни, и в искусстве. В этюде женщина поэтически уподоблялась «языку богов», «царице любви». И для достижения гармонии в мире провозглашалось необходимым, чтобы «высокие добродетели мужа» осенялись и «преображались нежными, кроткими добродетелями женщины»4.
Такая позиция гоголевского Платона, как уже указывалось в научной литературе, далеко не тождественна позиции исторического Платона. Ведь для древнегреческого философа характерно как раз скептическое отношение к женщине, ее духовному миру и предпочтение разного рода гомосексуальных связей, что было вообще довольно распространено в античной Греции5. В «Женщине» Гоголь весьма вольно пересказал мысль Сократа из диалога Платона «Федр» о том, что истинная красота внушает человеку благоговение, напоминает о божественном, о «небесной родине» его души6. Ведь герой Платона так отзывался о совершенном лице и теле «любимца» − прекрасного юноши7.
Возможно, Гоголь был недостаточно хорошо знаком со взглядами античного мыслителя, восприняв их через призму неоплатонизма романтиков, шире – новоевропейской философской традиции, ведущей начало еще со Средних веков8. Действительно, едва ли недавний выпускник Нежинской гимназии читал диалоги Платона на языке оригинала или даже в переводах, которые были тогда практически недоступны для него. Тем не менее, 22-летний автор «Женщины», представляется, сумел усвоить (пусть опосредованно, с помощью неких «ретрансляторов») и передать в этюде главное - внимание Платона к «эротической» природе стремлений человека и общий дух «учения о лествице красоты», о «постепенном восхождении души от красоты земной – красоты тела – к красоте идеальной первоисточника»9.
Этюд Гоголя, таким образом, представив близкие всем основным участникам «Литературной газеты» философско-эстетические установки, вполне органично вошел в ее контент. Недаром, П.А. Плетнев в письме Пушкину от 22 февраля 1831 г., рекомендуя молодого автора как обещающего «что-то очень хорошее», не преминул упомянуть и об этой его газетной публикации10.
Однако сам Гоголь уже меньше чем через четыре года не будет ею удовлетворен. В конце 1834 г. он исключил «Женщину» из окончательного состава сборника «Арабески» (в первых двух его проектах этот материал присутствовал) в отличие от других своих ранних произведений, в том числе печатных. Конкретные причины исключения не совсем ясны. Может быть, перечитав этюд, автор не обнаружил в нем хотя бы «две, три еще не сказанные истины», что в предисловии к сборнику он провозгласил как обязательное условие снисходительного отношения «к своим старым трудам»11. Возможно, довольно серьезно работая в это время над лекционными курсами по истории для чтения в университете, Гоголь заметил неточность в интерпретации позиции исторического Платона в «Женщине».
Можно предположить, что отказ Гоголя от переиздания этюда объяснялся определенной эволюцией его собственных взглядов на женщину и женскую красоту. На первый план тогда стала выдвигаться мысль о том, что «эстетическое начало стихийно и внеморально», акцентировался вопрос о «расхождении эстетической и моральной жизни в человеке». Это проявилось как в вошедшей в «Арабески» редакции повести «Невский проспект», так и в двух повестях, практически одновременно с ней подготовленных к печати в сборнике «Миргород», − «Тарас Бульба» и «Вий». Тема безотчетного восхищения героя прекрасным и под его воздействием устремленности к совершенству замещалась в этих произведениях темой «эстетического прельщения», «магического действия демонической красоты», приводящего к моральной и даже физической гибели12. Однако в отличие от повестей, в статьях «Арабесок» подобная постановка вопроса практически не нашла отражения − так что напрямую связывать с ней отказ перепечатать «старый» этюд в новом сборнике едва ли правомерно.
Более того, важнейшие тезисы, заявленные в «Женщине», получили развитие в нескольких статьях сборника 1835 г. В открывавшем его и впервые здесь опубликованном эссе «Скульптура, живопись и музыка» утверждалось, что в древнем мире «вся религия заключалась в красоте, в красоте человеческой, в богоподобной красоте женщины». Причем именно «эстетическое чувство красоты слило его [античный мир. – И.П.] в одну гармонию и удержало от грубых наслаждений»13. Суждения, близкие озвученным ранее гоголевским Платоном, здесь высказаны от имени автора. Можно предположить, что, называя в сборник
Русский
English