Русский
English
Русский English
Ссылка для цитирования: Новиков В.И. Андрей Вознесенский о критике и критиках // Медиаскоп. 2025. Вып. 4. Режим доступа: https://www.mediascope.ru/2935
© Новиков Владимир Иванович
доктор филологических наук, профессор кафедры литературно-художественной критики и публицистики факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва, Россия), novikovu@yandex.ru
Аннотация
Статья освещает критическую рецепцию творчества выдающегося русского поэта Андрея Вознесенского, его реакции на нападки оппонентов и его концепцию подлинной литературной критики. В начале своего творческого пути поэт столкнулся не только с эстетическим непониманием его стихов, но и с политическими обвинениями со стороны власти. Негативный образ предвзятого «зоила» постепенно приобретал у поэта обобщенное значение. Вместе с тем Вознесенский отмечал и поддерживал позитивные явления в литературной критике.
Ключевые слова: Вознесенский, поэт, поэзия, критика, литература.
В начале пути
Отношения поэта Андрея Вознесенского с литературной критикой – особая глава и в истории отечественной критики, и в истории русской поэзии 1960 – 2000 гг. Широкая читательская популярность Вознесенского сочетается с весьма сдержанной критической рецепцией его поэзии и его поэтики. Творческое новаторство Вознесенского отталкивает не только критиков догматического склада, но и некоторых представителей прогрессивно-демократического литературного лагеря. Негативно высказываются о Вознесенском и некоторые одиозные поэты консервативно-охранительного направления.
В 1962 году авторитетный поэт «новаторской складки» Николай Асеев выступал на страницах «Литературной газеты» с полемической статьей «Как быть с Вознесенским?», где защищал молодого коллегу от нападок, от попыток критиков вроде одиозного В. Назаренко выискивал в стихах Вознесенского некий «второй план» (речь шла, конечно, не о поэтической полисемантике, а о скрытой крамоле).
Сам Вознесенский тоже вступал в полемику со своими недоброжелателями. В стихотворении «Антимиры», которому суждено было стать легендарным – и в качестве названия книги поэта, и в качестве названия спектакля Театра на Таганке, есть такая саркастическая строфа:
Люблю я критиков моих.
На шее одного из них,
благоуханна и гола,
сияет антиголова!...1
Имелись в виду прежде всего «ругатели» коллеги-новатора (поэты Н. Грибачев и А. Прокофьев), но, по мнению самого Вознесенского, строки принял на свой счет и «главный критик Державы», то есть Н.С. Хрущев.
7 марта 1963 года состоялась встреча Н.С. Хрущева с советской творческой интеллигенцией, на которой тогдашний глава государства, прервав выступление Вознесенского буквально на первой фразе, обрушил на него поток обвинений и ругательств.
Поэт вспоминал впоследствии: «Хрущев был нашей надеждой, я хотел рассказать ему, как на духу, о положении в литературе, считая, что он все поймет. Но едва я, волнуясь, начал выступление, как кто-то из-за спины стал меня прерывать. Я продолжал говорить. За спиной раздался микрофонный рев: «Господин Вознесенский!» Я попросил не прерывать. «Господин Вознесенский, – взревело, – Вон из нашей страны, вон!». (Вознесенский, 1987: 210).
При всей чудовищности поведения «державного критика» обруганный им поэт не затаил на него личную обиду, а осмыслил прискорбное событие в Кремле аналитически и диалектически, осознав противоречивость натуры и поведения Хрущева – человека, в котором столкнулись две исторические эпохи. В стихотворении «Черное знамя» об этом сказано так:
Вблизи гранит оказался серый.
Лживый идол дышал с трудом.
Разило ворами, обманом, серой.
Камни расшатывали мой дом.
И, погибая в его каменьях,
тюрьмы раскрывший, сам раб еще,
словно взбесившееся затменье,
выл с кулаком на меня Хрущев.
Души ломали. Шли самосвалы.
Кто против солнца –
с тем знаменем шли.
Черный край его целовали
дети слепые моей земли.
Все проверяется небесами.
Все, что фальшиво, глядят на свет.
Сгинь, двустороннее это знамя,
диалектический силуэт2.
Негативный образ предвзятого и недобросовестного критика у Вознесенского, как правило, носит не индивидуализированно-конкретный, а обобщенный характер. Не случайно он прибегает к традиционному грецизму «зоил» и творчески обыгрывает его, например, в экспериментальном верлибре 1967 года «Языки»:
Мимо черт нес в ад двух критиков, взяв их как зайца за уши, за их ядовитые язоилы3.
В 1960 гг. Вознесенский, споря со своими «зоилами», прибегает к приемам гротескной игры, порой эпатирует эстетически неискушенных оппонентов. Начиная с 1970 гг. критериями эстетической истины для него всего становятся здравый смысл, верность духу русского языка и интересы демократического читателя.
Концепция критики в зрелом творчестве поэта
В 1970 годы Вознесенский начинает воспринимать консервативно-догматическую критику как некий неизбежный фактор, сопутствующий развития новаторского искусства. В поэме «Авось», легшей потом в основу спектакля Марка Захарова «Юнона и Авось» в театре «Ленком», позиция обобщенно-безликого критика даже вводится в ткань произведения как нечто предсказуемое и опровергаемое с позиции здравого смысла:
МНЕНИЕ КРИТИКА ЗЕТА:
От этих модернистских оборотцев
Резанов ваш в гробу перевернется!
МНЕНИЕ ПОЭТА:
Перевернется – значит, оживет.
Живи, Резанов! «Авось», вперед!4
В таком же плане в стихотворении «Эпистола с эпиграфом» ведется дружеский диалог с единомышленником поэта – режиссером Ю.П. Любимовым, чьи спектакли в театре на Таганке неизменно вызывали упреки в «искажении классики»:
Ругал вас критик мародером
и потрошителем гробниц.
Воспоминанье молодое,
на это только улыбнись5.
Остро и многоаспектно развернута проблема критики в эссе Вознесенского «Муки музы», впервые опубликованном в «Литературной газете» в 1977 году, а потом с вариациями перепечатывавшемся автором в книжных изданиях. Примечательно, что поэт здесь почти не касается критических нападок на свое собственное творчество, – он рассматривает литературную ситуацию в целом, упоминая множество поэтических имен – как своих товарищей по поколению, так и молодых авторов.
Начинает Вознесенский с того, что его беспокоит в литературной современности. Это прежде всего боязнь творческой новизны и тенденция к стандартизации творчества: «Если в недавнем “Дне поэзии” снять фамилии над стихами, некоторые авторы не узнают своих стихов, как путают плащи на вешалке. Может быть, и правда пришла пора читать стихи хором? <…> Может быть, доля вины ложится и на иных критиков? Часто в газетах и журналах пропагандируется серость поэзии, безликие стихи выдаются за образцы. Долгие годы группа критиков сладострастно отпугивала молодых от всего необычного. Сложившимся мастерам они повредить не могли, но неопытных могли засушить. Сейчас проповедники серости, спохватившись унылой картины, призывают к яркой серости. <…> Но поэзия, как еще Маяковский подметил, – пресволочнейшая штуковина! – существует, и существует только в личности»6.
Затем автор как бы сам становится критиком и дает точные, выразительные характеристики таким своим младшим товарищам по цеху, как Александр Ткаченко, Николай Зубков, Алексей Парщиков. Сочувственно отзывается о творческих поисках
Александра Еременко, Олега Хлебникова, Виктора Ширали, Андрея Чернова, Елены Шварц. Алексея Приймы.
В «Муках музы» поднимаются важнейшие вопросы об экспертном уровне критики, о учительстве и наставничестве (причем не только в литературе, но и в искусстве в целом):
«Критика и мэтр могут лишь поставить голос. Но как необходимы при этом чувство ответственности и абсолютного вкуса! Как бережно и самозабвенно ставил Чистяков руку Врубелю, Серову! Как поддержали В. Соснору пылкий Н. Асеев и академик Д. Лихачев, как окрылил глубокий анализ музу Кушнера! А как помогли творцам Потебня, Тынянов, Бахтин! Как плодотворно творческое направление нашей критической мысли сегодня — от мощного интеллекта патриарха ее В. Шкловского до таких несхожих, как В. Огнев, А. Марченко, С. Чупринин и Вл. Новиков!»7.
Особое внимание уделено А.А. Михайлову, автору первой книги о Вознесенском, –критике, взаимодействие с которым было плодотворно и для самого поэта, и для многих молодых мастеров: «Активна сейчас в критике спортивная, как у рефери или фехтовальщика, фигура Ал. Михайлова. Он – орбитальная станция нынешней поэзии. Его порядочность не раз осаживала дубину-проработчика, поддерживала молодых. Выстроенный им поэтический ряд не всегда бесспорен, но движим добротой. Он из рода печерских ушкуйников. Архангельский север не знал крепостничества и сохранил спокойную брезгливость к подлогу и мертвечине8.
Вместе с тем Вознесенский дает беспощадную оценку литературному лжеучительству, порожденному групповщиной и эстетическим сектантством: «Увы, есть и иной тип критика — с темным глазом. Назовем его условно критик К. К чему бы ни прикасался легендарный царь Мидас, все превращалось в золото. К чему ни прикасается бедный К, все превращается не в золото, а в нечто противоположное. Жаль его, конечно... Но не дай бог, возьмется он ставить голос поэту, – назовем того условно поэт П. И вот начинал парень вроде бы интересно, но едва коснулись его мертвые рецепты К., как голос пропал, скис. Так же сглазил, засушил критик следующего поэта, за ним еще и еще. Но ведь опыты эти ведутся на живых, мертвечина впрыскивается живым людям, не игрушкам. Загубленные таланты не воскресить. И фигурка К. уже не только смехотворна, но и зловеща»9.
Искушенные читатели легко угадывают за буквенными обозначениями критика В.В. Кожинова и поэта А.К. Передреева, но здесь важны не столько конкретные лица, сколько типичное явление литературной жизни.
Взгляд Вознесенского на критику как таковую, на ее культурную функцию и ее творчески-познавательные возможности, аналитичен и конструктивен. Он по сути формулирует задачи созидательной критики. Для него такая критика органично связано с филологией. Интересно свидетельство о стиховеде А.М. Квятковском, показанном с необычной стороны: «Как серьёзны были для меня ночные беседы с А. Квятковским, теоретиком ритма стиха и создателем «Поэтического словаря» в его каморке, заставленной картотекою. Опасно поблескивая взором, он доказал мне, например, что наиболее неотвязчивые мелодии Северянина, его размеры, точно взяты из старорусских песен. Фанатик дольника, он боготворил былины и умолял не пользоваться стертым ямбом»10.
Эссе «Муки музы» стало ярким событием – и в истории поэзии, и в истории поэтической критики. Его пафос актуален для культурного сознания и полвека спустя. И сегодня убедительно звучат суждения Вознесенского: «Критик нужен не только как наука, но как понимание, родство души, вдохновение, если хотите. Я не за комплиментарность, боже упаси! Часто и похвалы мешают»11.
Касаясь взаимоотношений Вознесенского с современной ему филологией, нельзя не упомянуть имена авторитетнейших языковедов, не только глубоко исследовавших поэтику Вознесенского, но и дававших его творчеству еще в 1960–1970 гг. высокую эстетическую оценку. Это В.П. Григорьев, энтузиаст «лингвистической поэтики», автор книги «Поэтика слова» (1979) и М.В. Панов, в 1970 годы уделивший немало внимания Вознесенскому в своем легендарном курсе лекций на филологическом факультете МГУ (Панов, 2017: 543–549), а также создавший «фонетический портрет» поэта в своей монографии об истории русского произношения (Панов, 1990: 78–87). Эти факты говорят о том, что адекватная оценка поэтики Вознесенского нуждалась в филологической искушенности, которой не всегда обладали негативно настроенные критики.
Оценивая состояние литературной критики, Вознесенский не оставил без внимания и конъюнктурщиков, «воспевавших» литературное начальство. В 1983 году он публикует на страницах газеты «Правда» стихотворный памфлет «Духовное взяточничество», где есть такая инвектива:
Прозаический шеф журнала
начинает писать стихи,
и критические журчалы
сразу патокой истекли.
Ты не Пушкин и вряд ли Вяземский.
Плох твой стих. Зато пост хорош.
Ты, товарищ, – духовный взяточник.
Ты борзыми статьями берешь12.
Здесь схвачено типическое явление. Многие администраторы от литературы, заняв ответственный пост, приступали к сочинению стихов (это занятие в ту пору было отнюдь не бескорыстным, а гонорарно оплачиваемым). Стихотворение отмечено высоким техническим мастерством: ассонанс «Вяземский – взяточник», каламбур «борзыми статьями» (от гоголевского «взятки борзыми щенками»), окказионализм «журчалы», вполне адекватен по отношению к приторно-комплиментарным статьям и рецензиям.
Однако при всей типичности фигуры «духовного взяточника» поводом к написанию стихотворения послужил вполне конкретный эпизод. В 1982 году вышла книга стихов Вознесенского «Безотчетное». И в критическом журнале «Литературное обозрение» она получила отклик в рубрике «С разных точек зрения». Но это было не столкновение «позитива» и «негатива». Одна рецензия была нейтральной, «кисло-сладкой», а другая – откровенно отрицательной. Такое противоречие с литературной этикой и здравым смыслом было обусловлено распоряжением главного редактора Л.И. Лавлинского, номенклатурного работника, обнаружившего большую поэтическую активность не в молодые годы, а тогда, когда он занял высокий пост. Стихи «товарища» успеха не имели, но на них писались услужливые рецензии в прессе.
Н.А. Богомолов в одной из своих последних статей, посвященной текстологии и комментированию поэзии Вознесенского, отмечал неполноту примечаний к двухтомнику «Новой библиотеки поэта», писал, что «еще остается масса работы, которая должна быть исполнена, если мы хотим понять поэта Андрея Вознесенского таким, каким он был на самом деле» (Богомолов, 2021: 554). Думается, стихотворение «Духовное взяточничество» – один из тех случаев, когда реальный комментарий просто необходим.
Самыми же легендарными высказываниями Вознесенского на тему критики и критиков, возможно, останутся две афористические эпиграммы 1979 года. Обе аскетичны по стилистике, предельно просты, доходчивы, лишены злободневных деталей и вневременны. Первое четверостишие адресовано тем обладателям скромных поэтических дарований, которые обращаются к критической деятельности с целью дезавуировать более талантливых коллег:
На соловья не шлют доносов скворки,
у них не яд, а песня на устах.
Мне жаль тебя, завистник-стихотворец,
Слабак в стихах, ты злобствуешь в статьях13.
Вторая миниатюра называется «Критику» и затрагивает проблематику не только литературную:
Не верю я в твое
чувство к родному дому.
Нельзя любить свое
из ненависти к чужому14.
Вознесенский-полемист, вступая в бои с «парнасскими староверами» (выражение Пушкина), не стремился к психологическому самоутверждению, не опускался до примитивной мстительности – он отстаивал принципы эстетической истины и этической справедливости. Благодаря этому высказывания Андрея Вознесенского о критике – как стихотворные, так и эссеистические – стали неотъемлемой частью не только русской поэзии, но и критического контента отечественной словесности.
Примечания
Библиография
Богомолов Н.А. Разыскания в области русской литературы ХХ века. От fin de siècle до Вознесенского. Т. 2. М., 2021.
Вознесенский А.А. Ров: стихи, проза. М.: Сов. писатель, 1987.
Вознесенский А.А. Стихотворения и поэмы. Т.2. СПб.: Изд-во Пушкинского дома, изд-во Вита Нова, 2015.
Панов М.В. История русского литературного произношения XVIII-XX вв. М.: Наука, 1990.
Панов М.В. Язык русской поэзии XVIII-XX веков: Курс лекций. М.: Издательский Дом ЯСК: Языки славянской культуры, 2017.