Ссылка для цитирования: Соловьева Д.Ю. О репрезентациях истории в культурных текстах постмодерна: попытка систематизации // Медиаскоп. 2023 Вып. 4. Режим доступа: http://www.mediascope.ru/2838
© Соловьева Диана Юрьевна
специалист по учебно-методической работе учебного отдела факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва, Россия), di.solov@mail.ru
Аннотация
В статье анализируются основные способы репрезентации истории в современной зарубежной литературе и медиапространстве. В качестве основных тенденций выделяются: использование художественных приемов как способа осмысления прошлого, создание различных вариантов истории, ее альтернативных версий, сочинение полностью вымышленных историй; повышенная роль «настоящего» в репрезентациях «прошлого»; появление исторических репрезентаций, представляющих собой многомерное пространство, в котором сочетаются разные подходы к вопросу исторической истины.
Ключевые слова: репрезентации истории, публичная история, новый историзм, литература постмодернизма, исторические вопросы в медиа
Введение
В современной культуре читатель все чаще сталкивается с «новым представлением об истории, в котором доминируют задачи памяти, а современность и прошлое нераздельны» (Курилла, 2018: 119). Вопрос исторической науки «Что на самом деле произошло?» расширяется до более общего гуманитарного вопроса: «Какое значение это имеет для нас в настоящем?». Растущий в обществе доступ к информации ведет к тому, что история перестала быть, с одной стороны, элитарным знанием, доступным только профессионалам, с другой стороны – сугубо официальным знанием, которое зафиксировано и получается из учебной литературы. Медиа и художественное творчество стали важными источниками исторического знания для современного человека. Развивается «публичная история» – «область знания и практики, связанные с бытованием прошлого в публичной сфере» (Курилла, 2018: 123). Исследователи (Завадский, Кравченко, Склез, Исаев и др., 2017; Сафронова, 2020) отмечают двойственный характер понятия «публичная история»: с одной стороны, это научная область, изучающая репрезентации прошлого, с другой стороны, практическая деятельность по их созданию. Тем не менее, и то, и другое объединяет общая характеристика – выход за пределы «академической замкнутости», диалог, возникающий между историками и обществом. Направление востребовано и актуально: к примеру, на сайте американского Национального совета по публичной истории представлены данные о 396 образовательных программах по всему миру, ведущих исследования и подготовку специалистов в этой области1.
Подобные тенденции отчасти являются следствием произошедшего во второй половине XX века «лингвистического поворота» в философии истории. Все виды текстов были уравнены между собой, представители американской литературно-критической школы нового историзма (Стивен Гринблатт, Луи Монтроуз и др.) стали оперировать понятием репрезентация. Используя термин «репрезентация» в данной статье, мы опираемся, прежде всего, на работы этих авторов. Теоретической основой понятия «репрезентация» в новом историзме является представление об истории как о нарративе: исторический факт, попадая «в сферу языка», приобретает добавочный смысл, сами же смыслы определяются «властными отношениями» (power relations) исторической эпохи. Исследователь в области cultural studies и масс медиа Стюарт Холл определяет репрезентацию как «производство смыслов с помощью языка» (Hall, 1997: 28), отмечая при этом, что язык в данном случае не работает «как зеркало» для реальности. «Производство смысла» включает в себя процессы кодирования и декодирования текстов и определяется культурным контекстом (или, в терминах М. Фуко, дискурсом). Таким образом, в данном исследовании репрезентация истории понимается как нарратив с добавочными смыслами, определяемыми тем или иным «заданием» («властными отношениями», культурным контекстом, идеологией и т.п.).
На практике это означает, что автор репрезентации исторического события (будь то историк, писатель, журналист или блогер) создает собственный нарратив, а значит не просто фиксирует, но и деформирует, монтирует, актуализирует историческое знание. При работе с историческим материалом используются не только научные методы – распространенными способами моделирования прошлого становятся и художественные приемы. В исторической репрезентации реальная история может даже дополняться вымыслом.
Нарративистская концепция историографии во многом связана с работами Хейдена Уайта (2002; 2014), а также представителей нового историзма. В российском научном поле вопрос взаимосвязи исторической реальности и вымысла исследовала И.А. Веселовская (2003). Обобщающий анализ тенденций в области историографии сделаны в книгах И.И. Куриллы «История, или Прошлое в настоящем» (Курилла, 2018), Ю.А. Сафроновой «Историческая память: введение» (Сафронова, 2020). При этом процессы, описываемые в научном поле, параллельно протекают и в сфере постмодернистского искусства, медийного пространства2. В данной работе мы рассмотрим, какие следствия «лингвистического поворота» в философии истории можно наблюдать в литературе и медиа.
Для анализа выбраны современные «культурные тексты». В рамках данной статьи под этим термином подразумевается ряд «текстов» в широком смысле слова: художественные (литературные и кинематографические) произведения, медиатексты, в которых ярко проявляются черты современной культуры, в частности поэтики постмодернизма. На их примере мы рассмотрим несколько основных приемов, которые сегодня используют авторы при создании исторических репрезентаций, а именно:
– замена рационалистических методов осмысления истории художественными приемами: в частности, использование метафоры как способа разговора о прошлом;
– создание различных вариантов истории, в том числе с помощью смены ее рассказчика. В основе этого приема лежит идея о субъективном характере истории – ставится под сомнение наличие объективной версии истории;
– конструирование альтернативных версий истории с целью критики детерминистского представления об истории как процессе, регулируемом какими-либо законами, а также для актуализации современных проблем, включения прошлого в поле настоящего;
– сочинение полностью вымышленных историй.
Актуальность исследования заключается в выявлении проблемных тем современного культурного и медийного поля с помощью анализа исторических репрезентаций. И.И. Курилла замечает, что «…само наше внимание к прошлому меняет настоящее. В момент, когда человек создает тот или иной рассказ о прошлом (а история для нас существует только в виде рассказа), он переформатирует сегодняшний день» (Курилла, 2018: 161). А это значит, что мы можем рассматривать процесс взаимодействия с прошлым и в качестве инструмента формирования текущей повестки в информационном пространстве.
Цель нашей работы – выявить приемы, используемые в современной литературе и медиа для создания исторических репрезентаций, а также предпринять попытку систематизации репрезентаций истории в сегодняшней культуре.
От рациональности к мифотворчеству
Представители «лингвистического поворота» в философии истории (Х. Уайт, Ф.Р. Анкерсмит, Д. ЛаКапра) и работавшие в смежном направлении представители нового историзма исследовали историческое воображение как способ, с помощью которого авторы создают репрезентации прошлого. В основе лежит идея о замене исторической реальности ее образом, который создает автор, используя во многом литературные методы. «Воображение, особенно, когда оно имеет орнаментальный, украшательский характер, и все связанные с ним интуитивистские техники (вчувствование, сопереживание и т. д.) подразумевают и определенные способы создания непосредственного чувства прошлого, его «воскрешения» с помощью риторических средств» (Савельева, Полетаев, 2007: 288).
Разработавший концепцию «исторического воображения» Р. Дж. Коллингвуд и вовсе уравнивал произведения романиста и произведения историка, отмечая, что и те, и другие являются «продуктами воображения» (Коллингвуд, 1980: 234). Однако сам Коллингвуд следом замечает: «Разница, однако, в том, что картина, рисуемая историком, претендует на истинность» (Коллингвуд, 1980: 234). Еще Аристотель указывал на это отличие литературы от истории: «Историк и поэт различаются не тем, что один говорит стихами, а другой прозой. <…> Разница в том, что один рассказывает о происшедшем, другой о том, что могло бы произойти. Вследствие этого поэзия содержит в себе более философского и серьезного элемента, чем история: она представляет более общее, а история – частное» (Аристотель, 1998: 1077). Осмысляя события прошлого, литература не задает исторический вопрос: «А как все было на самом деле?». Писатели могут использовать исторический материал для постановки, как формулировал Аристотель, «более общих» вопросов.
Природа художественного творчества (как и нарративистская философия истории) предполагает создание различных образов или репрезентаций прошлого при помощи «исторического воображения». Но важно, что установки, которые для исторической науки оказываются, по сути, тупиком или кризисом (ведь они вызывают целый ряд трудностей с установлением истинности исторических событий), для романистов могут быть продуктивным методом, так как не вступают в противоречие с сущностными характеристиками литературы как способа познания мира. Писатель может менять исторические факты, дополнять историческую правду вымыслом, перемещать историю в современность для решения своих творческих задач.
Для современной постмодернистской литературы характерен окончательный отказ от идеи разумного и прогрессивного исторического развития, намеренное обращение к идее релятивности истории, а также «ироническая точка зрения» (в терминах Х. Уайта) в вопросе исторического мировоззрения. Писателей-постмодернистов отличает явная разочарованность в идее рациональности истории. Например, Джулиан Барнс в романе «История мира в 10,5 главах» (1989 г.), одном из программных текстов постмодернизма, пишет: «История – это всего лишь то, что рассказывают нам историки. <…> Сначала это были деяния королей и архиепископов с легкой закулисной коррекцией божественных сил, потом это был парад идей и движение масс, потом мелкие события местного значения, за которыми якобы стоит нечто большее; но это всегда связи, прогресс, смысл <…> История мира? Всего только эхо голосов во тьме; образы, которые светят несколько веков, а потом исчезают; легенды, старые легенды, которые иногда как будто перекликаются; причудливые отзвуки, нелепые связи»3.
Сам Барнс, делая попытку написать «историю мира», в качестве «каркаса» для повествования использует прежде всего миф, то есть, по сути, берет за основу метафорическую картину мира. Это вполне отвечает постмодернистским взглядам на прошлое: мы не исследуем и даже не описываем историю, мы ее сочиняем. «Мы придумываем свою повесть, чтобы обойти факты, которых не знаем или которые не хотим принять; берем несколько подлинных фактов и строим на них новый сюжет»4. Идея «сочинения» истории вместо ее «открытия» дается в качестве основы для построения всего сюжета. Писатель осознанно использует (и возможно, пародирует) нарративистскую концепцию историографии.
Говоря об истории, Барнс использует художественные приемы, например метафору – образ больницы: «Мы лежим здесь, на больничной койке настоящего (какие славные, чистые у нас нынче простыни), а рядом булькает капельница, питающая нас раствором ежедневных новостей. <…> И, маясь в своих бандажах, страдая от неопределенности, – разве мы не добровольные пациенты? – мы сочиняем. <…> Фабуляция умеряет нашу панику и нашу боль; мы называем это историей»5. Образ болезни описывает психологическое состояние неопределенности и тревожности человека в настоящем, а история – в данном случае – представлена не как наука, производящая знание, а как терапевтическое занятие – она позволяет человеку справиться с тревогой, упорядочивая хаос. Умберто Эко видел в этом «утешительную функцию литературы» – «именно ради этого люди рассказывают истории и рассказывали их с самого начала времен. Такова всегда была функция мифа: сообщить форму, структуру хаосу человеческого опыта» (Эко, 2019: 163). По сути, история обретает свойства и функции мифа.
История в вариантах
С точки зрения нового историзма, существуют «разнообразные сценарии познания истории», а «классическое понимание истории (как состоявшейся) является всего лишь одним из возможных сценариев» (Веселовская, 2003: 9). Как отмечает Хейден Уайт, история может рассматриваться вместе с множеством разных оценок того, «что случилось в прошлом», из которых «читатель или сам историк могут сделать разные выводы о том, «что должно быть сделано» в настоящем. С марксистской философией истории можно сделать не больше и не меньше, чем с другими философиями истории (Гегеля, Ницше, Кроче) …» (Маркс, 2010: 609). Жан-Франсуа Лиотар описал эту ситуацию словосочетанием «недоверие к метанарративам»: любая концепция историографии не рассматривается как истинная и очевидная.
Подобный релятивизм предполагает, что история, написанная в учебниках или монографиях профессиональными исследователям
Русский
English