Ссылка для цитирования: Кругликова О.С. М.Н. Муравьев-Виленский в оценке русской консервативной и либеральной прессы второй половины XIX в. // Медиаскоп. 2019. Вып. 1. Режим доступа: http://www.mediascope.ru/2531
DOI: 10.30547/mediascope.1.2019.10
© Кругликова Ольга Сергеевна
кандидат филологических наук, доцент кафедры истории журналистики Санкт-Петербургского государственного университета (г. Санкт-Петербург, Россия), oskruglikova@yandex.ru
Аннотация
Либеральные и консервативные издания второй половины XIX в. расходились в оценке деятельности М.Н. Муравьева-Виленского. Полемика шла о реальном масштабе репрессивных мер возглавляемой им русской администрации в Северо-Западном крае в 1863−1864 гг. и о характере дальнейшей русификации региона. В статье проводится сравнительный анализ позиций, высказанных на страницах «Колокола», «Московских ведомостей» и «Русского вестника», «Русского слова» и «Русской старины».
Ключевые слова: М.Н. Муравьев-Виленский, «Колокол», «Московские ведомости», «Русский вестник», «Русское слово», «Русская старина».
М.Н. Муравьев-Виленский был одним из видных государственных деятелей времени Александра II, причем его репутация, как при жизни, так и в историческом ракурсе, всегда была предметом яростной полемики. Честнейший, отважный и благородный деятель своего века, мудрый государственный муж в глазах одних, он представал в глазах других кровавым сатрапом, бульдогом самодержавия, гонителем свободы. Сам характер государственной деятельности Муравьева определял это противоречие – Михаила Николаевича, как правило, назначали управлять неспокойными провинциями, где ему приходилось являть собой грозную силу имперского центра, борющегося с сепаратизмом иноэтнических окраин. И стороны конфликта определялись по их отношению не к Муравьеву лично, а к самому принципу имперской государственности. Для сторонников сильной полиэтнической империи, основанной на примате культурных традиций и политических интересов государствообразующей нации, он был героем, так как действовал в имперских интересах, а для приверженцев идеи самоопределения народов и эмансипации личности от государства сатрап Виленский был, конечно, символом абсолютного зла. Это положение всегда на самом острие актуальной политической борьбы превратило Муравьева из конкретного исторического лица с определенной биографией в символ, сформированный из мифов и стереотипов. Еще в конце XIX в. Л.А. Тихомиров писал, что «граф разделяет поныне судьбу многих крупных исторических деятелей, сила действия которых, чаруя одних, возбуждая проклятия других, как бы заслоняет у всех спокойное понимание самого её содержания»1.
Вехи государственной деятельности М.Н. Муравьева-Виленского
Не претендуя на полноту освещения политической биографии Муравьева-Виленского, приведем ряд необходимых фактов, определяющих её основной характер. Представитель старинного и довольно разветвленного дворянского рода, студент физико-математического факультета Московского императорского университета, организатор общества математиков, в декабре 1811 г. Муравьев поступает в военную службу, где благодаря поразительным математическим способностям, несмотря на юный возраст, сначала по особому экзамену произведен в прапорщики, затем назначен экзаменатором при Главном штабе. Участвует в войне 1812 г., получает тяжелое ранение в Бородинской битве, но, едва оправившись, в начале 1813 г. возвращается в действующую армию.
В мирное время Муравьев посвятил себя научным занятиям и преподаванию в школе колонновожатых. В это время был близок к будущим декабристам, даже принимал участие в составлении устава «Союза Благоденствия», однако, как и многие участники начального этапа декабристского движения, носившего в большей степени не политический а просветительский характер, не принял усиливавшихся антиправительственных настроений в обществе и порвал с ним, а женившись, вскоре вышел в отставку, стал помещиком и ревностно занялся сельским хозяйством (Гигин, 2005).
На государственную службу Муравьев вернулся в 1826 г., спустя год был назначен вице-губернатором в Витебск, затем Могилевским гражданским губернатором, в 1831 г. во время польского восстания принимал деятельное участие в подавлении мятежа. Затем был назначен Гродненским губернатором. В 1835 г. он на время покинул Северо-Западный край, служил в Курске и в Петербурге, в 1862 г. вышел в отставку. Однако отставка была недолгой: хорошее знание истории, культуры и специфики внутренней организации Северо-Западных губерний, а также проявленная Муравьевым жесткость и деловитость при подавлении мятежа заставили государя призвать его вновь на службу для умиротворения восстания 1863 г. В апреле 1863 г. Муравьев получил от государя приказ о назначении его военным губернатором с неограниченной властью в шести губерниях, в которых начало интенсивно распространяться восстание, начавшееся в Варшаве: Минской, Могилевской, Ковенской, Витебской, Гродненской, Виленской.
За время пребывания на посту Виленского генерал-губернатора Муравьев полностью прекратил деятельность повстанческих отрядов, привел в исполнение 128 смертных приговоров в отношении лиц, причастных к мятежу. Общая логика мер Муравьева, направленных на удержание Северо-Западного края под уверенной и стабильной властью Российской империи, сводилась к довольно нестандартной по представлениям тогдашней петербургской бюрократии схеме: имперская государственность, традиционно опиравшаяся на дворянство, в данном случае стремилась добиться лояльности низших сословий, вступая в выраженный антагонизм с дворянской элитой. Причина была в том, что сельское население Северо-Западных губерний состояло преимущественно из белорусов православного вероисповедания (которых, сообразно с представлениями середины XIX в., имперское правительство считало русскими) и литовцев, многие из которых также принадлежали к православию благодаря тому, что еще до усиления иезуитско-католического и униатского влияния в крае многие литовцы были добровольно крещены в греческую веру. Дворянское же население края было преимущественно польско-католическим. Поэтому нетрадиционно для себя сделав ставку на крестьян в ущерб помещикам, в данном случае имперская власть не ослаблялась, а усиливалась, т.к. добивалась постепенной русификации края, вытесняя из него враждебный элемент иноэтнического дворянства. В 1864 г. была проведена крестьянская реформа, отменившая временнобязанные отношения в крае, т.е., в сущности передавшая землю в собственность крестьян, что на остальной территории России произойдет только в начале XX в. (Долбилов, 2001; Хотеев, 2011); проведена раздача безземельным крестьянам и батракам земель, ранее принадлежавших мятежным помещикам − 19 февраля 1864 г. вышел указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками», в результате произошло увеличение крестьянского надела одновременно со снижением податей. Эти и многие другие меры, предпринятые Муравьевым, способствовали стабилизации ситуации в крае (Сидоров, 1903). Большинство репрессий, произведенных суровым усмирителем восстания, пали также на польско-католический дворянский элемент: среди приговоренных к ссылке в Сибирь из 2304 человек 1340 – представители привилегированных классов и только 964 простолюдины2.
Муравьев в оценке современников: сатрап или герой?
В целом, если иметь в виду, что Муравьев был послан в Северо-Западный край, чтобы быстро подавить восстание и стабилизировать гражданское управление, его деятельность, несомненно, надо считать успешной. Но противников усиления империи, безусловно, не радовал этот успех. «Колокол» поддерживал польских повстанцев, хотя сам Герцен и считал восстание преждевременным и писал: «Для нас оно было скорее несчастьем <…> мы знали, что ничего не было готово… кровь нашу дали бы мы за то, чтобы остановить на год или на два польское восстание»3. Лондонские издания оценивали все действия русского правительства, направленные на успокоение мятежных провинций как «монгольское бесчеловечие»4 и возводили поляков в статус мучеников: «Бедная, опозоренная, обманутая Россия, темная Россия, она не знает, что делает, как не знали львы, терзающие святых мучеников перед благородной римской публикой, чьи кости хрустят у них на зубах»5.
В рубрике «Оподление православия» «Колокол» рассказывает о том, как была «унижена икона архистратига Михаила» тем фактом, что была поднесена в качестве подарка Муравьеву-вешателю. Со слов корреспондента лондонской «Таймс» Герцен рассказывает и о знаменитом историческом эпизоде, упоминающемся решительно всеми биографами Муравьева-Виленского. Икона архистратига Михаила и сопровождавший её именинный поздравительный адрес собирались по подписке, в том числе среди членов петербургского английского клуба. Князь А.А. Суворов, внук знаменитого фельдмаршала, отказался участвовать в подписке со словами «я людоедов не чествую». Это послужило поводом для едкой сатиры Тютчева6, которая в Москве и Петербурге ходила по рукам в многочисленных списках и за которую лондонская «Таймс» окрестила Тютчева «Московским Ювеналом». Герцен счел, что это стихотворение «заслуживает небольшого места в "Колоколе"», и привел его полный текст, сопроводив лишь одним комментарием: «Куда девался некогда изящный стих Тютчева?.. Куда девался талант?.. вот что значит перейти из Декабристов в… Московские Ювеналы….»7
Любопытно, что для недоброжелателей Муравьева главным объектом осмеяния и критики были традиционно не только и не столько дела его, сколько внешность. «Illustrated Times от 2 января поместил портрет Муравьева Вешателя. Перед этим портретом мы остановились в безмолвном удивлении... Это предел, это граница. Такого художественного соответствия между зверем и его наружностью мы не видали ни в статуях Бонарроти, ни в бронзах Бенвенуто Челлини, ни в клетках зоологического сада... Палач, вместо клейма, отметит своими чертами падшую часть русского общества, ту, которая рукоплещет казням как победам, и выбрала этого урода своим великим мужем... Портрет этот пусть сохранится для того, чтоб дети научились презирать тех отцов, которые в пьяном раболепьи телеграфировали любовь и сочувствие этому бесшейному бульдогу, налитому водой, этой жабе с отвислыми щеками, с полузаплывшими глазами, этому калмыку с выражением плотоядной, пересыщенной злобы, достигнувшей какой-то растительной бесчувственности...»8
Эта же особенность − крайнее внимание не к осмыслению государственной деятельности Муравьева, а к его внешности и манере поведения − позже проявит и другой публицист революционно-демократического направления, Н.Г. Чернышевский. В незаконченном романе «Пролог», который Чернышевский писал в Сибири и был впервые опубликовал за границей в 1877 г., Муравьев угадывался как прототип одного из самых негативных героев. Как замечает исследовательница Г.А. Склейнис, «на трактовку личности М.Н. Муравьева повлияли сведения, полученные Чернышевским уже на каторге. И на Кадаинском руднике, где в 1864 г. писатель начинал отбывать каторжный срок, и в Александровском заводе, где он провел четыре года (с 1867 по 1871), было много заключенных из поляков, преимущественно участников Польского восстания, испытывавших к Муравьеву жгучую ненависть» (Склейнис, 2006: 193). В романе, как и в приведенной выше заметке Герцена, нарисован и многократно повторен памфлетный, уничижительный портрет Муравьева: «…в двери ввалила… человекоподобная масса… хлопотливо работая руками… ворочаясь всем корпусом, с выпятившимся животом… с отвислыми брылами до плеч, с полуоткрытым, слюнявым ртом… с оловянными, заплывшими салом крошечными глазками», однако герой этот, нарисованный отвратительным в повседневном быту, никак не показан Чернышевским с точки зрения его государственной и общественной деятельности, поэтому оказался представлен, как скажет позднее В. Набоков, «с беспомощным отвращением» (Склейнис, 2006: 193).
В течение 1864 г. Муравьев в «Колоколе» упоминается едва ли не в каждом номере; не важно, касается ли статья происходящего в Польше или посвящена внутренним делам России − граф как бы делается универсальным символом правительственного произвола и жестокости, поэтому везде, где речь идет о решительных мерах русского правительства, оказывается упомянут Муравьев или муравьевщина. Причем нужно отметить, что Виленский генерал-губернатор на страницах «Колокола» фигурирует в непременном соседстве с редактором и издателем «Московских ведомостей» М.Н. Катковым, одним из наиболее влиятельных журналистов, который первым поддержал как назначение Муравьева в Вильно, так и его меры на этом посту. Муравьев и Катков упоминаются почти всегда подряд, через запятую: «В сущности, что за беда, если Муравьев кого-нибудь не повесит, Катков кого-нибудь помилует, кому-нибудь смирволит…»9, причем в отношении Каткова издатели «Колокола» так же резки и свободны в выражениях – чаще всего его именуют «публичным мужчиной» или «содержателем московского публичного листка».
Катков и Муравьев во время Польского восстания, действительно, оказались связаны общим взглядом на ход дел в По
Русский
English