«Государь есть образ Божий». Монархическая концепция Н.В. Гоголя и русских консервативных журналистов его времени

“The Sovereign is the Image of God”. Monarchical Concept by Nikolai Gogol and Russian Conservative Journalists of His Time

Сартаков Егор Владимирович
старший преподаватель кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, esartak@mail.ru

Egor V. Sartakov
Senior Lecturer at the Chair of History of Russian Literature and Journalism, Faculty of Journalism, Lomonosov Moscow State University, esartak@mail.ru

Аннотация

В предлагаемой статье на материале поздней публицистики Н.В. Гоголя (прежде всего его последней опубликованной книги «Выбранные места из переписки с друзьями») и публикаций русских консервативных журналов его времени исследуется вопрос о природе и особенностях монархической власти. Надсословный характер монархии, её сакральная природа, необходимое «возвышение» царя над законом ради принципа милосердия – вот заявленные в публицистике Гоголя идеи, которые корреспондируют с подобными в русской консервативной журналистике его времени. Между тем многое в концепции Гоголя, и прежде всего его понимание роли дворянства, не укладывается в идеологию русских консервативных журналов, позиции которых ближе к «теории “официальной народности”», чем позиция автора «Выбранных мест…».

Ключевые слова: монархия, дворянство, Гоголь, Погодин, Бурачок.

Abstract

In the offered article based on Nikolai Gogol’s later social and political writings (especially his last published book “Selected Passages from Correspondence with Friends”) and the articles in the Russian conservative magazines of his time, the issue of nature and features of monarchical power is investigated. The monarchy being above the estates, its sacral nature, the essential “preeminence” of the tsar over the law for the sake of the principle of mercy – these are the ideas declared in Gogol's writings, which correspond with similar ones in Russian conservative journalism of his time. However, much of Gogol's concept, and first and foremost his understanding of the role of the nobility, does not fit into the ideology of Russian conservative magazines, whose attitudes are closer to the theory of “official nationality” than that of the author of “Selected Passages…”.

Key words: monarchy, nobility, Gogol, Pogodin, Burachok.

Когда в 1845 г. Николай I приехал в Рим для переговоров с папой Григорием XVI, Н.В. Гоголь, живший тогда в «вечном городе», вопреки советам друзей не захотел встречаться с императором, мотивируя это так: «Государь должен увидеть меня тогда, когда я на своем скромном поприще сослужу ему такую службу, какую совершают другие на государственных поприщах»¹. Очевидно, такой службой для Гоголя в этот период стало создание «Выбранных мест из переписки с друзьями» (далее – ВМ), которое он рассматривал не только как факт литературной и духовной биографии, но и как «государственное поприще», реализуя свою давнюю мечту «послужить государству».

В ситуации первой половины 1840-х гг., когда повсеместно в Европе усилились антимонархические настроения, а также возросла критика самодержавия со стороны либеральной общественности в России, значительное место в этом «служении» не могла не занять разработка Гоголем вопросов о природе и особенностях самодержавной власти, что ярко отразилось, прежде всего, в письме «О лиризме наших поэтов» (1846), адресованном В.А. Жуковскому. 38% текста этой статьи занимают гоголевские размышления на данные темы². В работах многих литературоведов и историков уже исследовались вопросы генетической и типологической связи ВМ как с русскими (в первую очередь с запиской «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Н.М. Карамзина), так и «старшими» западноевропейскими (главным образом с «Государством» Платона и «Монархией» Данте) источниками³. В то же время до сих пор, насколько нам известно, оставлен почти без внимания тот факт, что консервативные идеи, высказанные в ВМ, активно обсуждались в 1840-е гг. в русской журналистике. В рамках данной статьи представляется важным соотнести концепцию самодержавия в ВМ и в ведущих консервативных журналах первой половины 1840-х гг. («Москвитянин» и «Маяк»), выявив точки «схождения» и «расхождения» Гоголя с авторами журнальных публикаций и указав на возможные источники формирования и развития суждений автора ВМ о задачах и принципах высшей политической власти в России.

Главный тезис Гоголя – традиционная для консерваторов мысль о том, что монарх стоит над всеми сословиями и поэтому не заинтересован в том, чтобы возвышать одних в ущерб другим. Именно наличие царя, по Гоголю, обеспечивает баланс сил и, в конечном счете, ведет к устойчивости в государстве. В исключенном цензурой фрагменте статьи «О лиризме наших поэтов» Гоголь называет царя «капельмейстером», который «сам ничего не делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дурак-барабан или неуклюжий тулумбас» [VIII, 253].

Еще яснее эта мысль звучит в незавершенном трактате Гоголя «О сословиях в государстве» (1845-1846 гг.), который некоторые исследователи называют «наброском» к ВМ⁴. Здесь Гоголь именует царя «лицом, которое, стоя выше всех, не будучи связано личною выгодою ни с каким сословием преимущественно, внимало бы всему равно и держало бы сторону каждого сословия в государстве» [VIII, 490].

Сходное представление о надсословном характере монархии высказано в «Москвитянине» в статье М.П. Погодина «Крестьянин Иван Посошков, государственный муж времен Петра Великого». Эта статья призвана была познакомить читателей журнала с писателем петровского времени И.Т. Посошковым, «Сочинения» которого Погодин подготовил к первой публикации в 1842 г.

В мартовской книжке «Москвитянина» за 1842 г. Погодин поместил статью, в которой дана биография Посошкова с обширными выписками из его сочинений. В частности, в «Книге о скудости и богатстве» (1724 г.) Погодин особенно отметил следующее изречение Посошкова: «У нас самый властительный и всецелый Монарх, а не аристократ и не демократ»⁵. По-видимому, определение царя как «неаристократа» подразумевало нежелание государя возвышать исключительно знатное родовитое дворянство, а как «недемократа» – его неготовность выдвигать именно т.н. третье сословие, давать власть более широкому кругу лиц.

В трактате «О сословиях в государстве» Гоголь высказал близкое Посошкову суждение: «Если правление переходило сколько-нибудь в народное, это обнаруживалось совершенною анархией и полным отсутствием всякого правления: ни одного человека не бывало согласн<ого>, всё спорило между собою». В то же время Гоголь сделал акцент еще и на том, что, «если правление переходило совершенно в монархич<еское>, то есть в правление чиновников от короля [как это произошло, по Гоголю, в Западной Европе. – Е.С.], воспитавшихся на служебном письменном поприще, государство наполнялось взяточниками» [VIII, 490].

Не менее важна для Гоголя мысль о богоустановленности царя. Продолжая традиции сакрализации монархической власти, восходящие к Евангелию, Гоголь уподобляет монарха «древнему боговидцу», Моисею [VIII, 254]. С точки зрения автора ВМ (статья «О лиризме наших поэтов»), «государь есть образ Божий» [VIII, 255] и его нельзя рассматривать только как «высшего чиновника в государстве, поставленного от людей» [VIII, 256]. Отсюда и сомнения Гоголя в «договорной» основе государства⁶. Вообще для Гоголя «правленье не есть вещь, которая сочиняется в голове некоторых, <…> она образуется нечувствительно, сама собой, из духа и свойств самого народа» [VIII, 489]. Не случайно «высшее значенье монарха прозрели у нас поэты, а не законоведцы, услышали с трепетом волю Бога создать ее в России в ее законном виде; оттого и звуки их становятся библейскими всякой раз, как только излетает из уст их слово “царь”» [VIII, 256]. В то же время такое отношение к царю не исключает осознание им самим ответственности за свой народ как человека, занимающего определенную нишу во всеобщей иерархии. «Всяк должен служить Богу на своем месте, а не на чужом» [VIII, 322] – излюбленная мысль Гоголя, повторяемая в ВМ несколько раз.

Гоголеведы, подробно проанализировав генезис такого восприятия монархии и «мессианских претензий» Гоголя, указали на их связь с эллинистическо-византийскими представлениями об императорской власти, соединяющими эллинистические идеи автократии, традиции римского принципата и домината и христианскую концепцию богоизбранности императорской власти⁷. Но возникает вопрос, через какие каналы Гоголь воспринимал подобные эллинистическо-византийские теории. Так, прот. Г.В. Флоровский указал на их связь с идеологией александровских времен, Священного Союза и «сугубого министерства»⁸. Флоровский указывает, что «с этим александровским духом связано и то, что в религиозно-социальной утопии Гоголя государство ведь заслоняет Церковь и творческая инициатива предоставляется мирянам, в порядке их “службы”, а не иерархии и не духовенству».. И.А. Виноградов уточняет, что вместе с тем «служение русскому монарху, государственная служба приобретают у Гоголя вполне религиозное значение. Гоголевский монархизм напрямую связан с его мыслью о спасении души»⁹. В этом контексте интересна точка зрения близкого знакомого Гоголя, постоянного автора «Москвитянина» С.П. Шевырева, который считал, что церковь «приготовила все необходимое к утверждению единодержавия Русского, – и пока еще не было в России единства политического, единства внешнего, держала в руках своих единство внутреннее, единство духовное, бывшее у нас предтечею и единства Государственного. <…> Русское Государство, можно сказать, было духовным чадом Русской Церкви»¹⁰.

В то же время идеи обожествления монарха могли быть актуализированы в сознании Гоголя публикациями русских журналов 1840-х гг. Например, в «Москвитянине» в той же статье Погодина об Иване Посошкове есть и такой афоризм последнего: «Мы Монарха своего почитаем яко Бога, и честь Его опасно [т.е. бережно. – Е.С.]¹¹ храним, и волю Его усердно исполняем»¹². Еще яснее мысль о богоизбранности царя высказал соредактор (в 1841-1842 гг.) О.И. Сенковского по «Библиотеке для чтения», В.А. Солоницын, опубликовавший в «Москвитянине» повесть «Царь – рука Божья», где на примере деяний Петра I доказывал, что государь – «полубог во все продолжение <…> истории»; это «рука Божья, трудящаяся для миллионов народа»¹³. В целом следует отметить, что восприятие монарха как «руки Божьей» типично для русской журналистики консервативного толка.

Не случайно божественная суть монарха акцентировалась и авторами «Маяка». Например, в рецензии редактора журнала С.А. Бурачка на книгу постоянного автора его издания, И.Г. Кулжинского (заметим: гоголевского учителя латинского языка в Нежинской гимназии), под названием «Русская книга для грамотных людей» (СПб, 1841). Бурачок указал, что книга Кулжинского состоит из трех частей: «Русская Церковь», «Русское Царство», «Русский народ», недвусмысленно воспроизводящих постулаты «теории “официальной народности”» (Православие – Самодержавие – Народность). Во второй части книги важнейшей представляется Бурачку мысль о мистической связи царя с Богом: «Царь получает от Бога Святое Помазание и особые дары Св. Духа, а потому Царь есть действительный наместник Божий на земле. Сердце Царево в руке Божией, сам Бог внушает Царю, как управлять, и когда Государь приказывает, то это Его устами приказывает сам Бог. <…> Россия и выросла, и возмужала, и процветала, и прославилась единственно через своих Самодержавных государей»¹⁴. Царь, как Божий помазанник, представлен и в анонимном стихотворении «Основы народного благоденствия», опубликованном в «Маяке» в 1842 г.: «Податель благ своей державы, // Он в способах неизмерим, // В своем величии и славе // Он зрится божеством земным»¹⁵.

Наконец, в статье «Русская народность» Бурачок указал, что «царь, видимый образ Божества, чрез священ�