А.Ф. Кони, русская эмиграция и советская власть

A.F. Koni, Russian Emigration and the Soviet Authorities

Бакунцев Антон Владимирович
кандидат филологических наук, доцент кафедры редакционно-издательского дела и информатики факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, auctor@list.ru

Anton V. Bakuntsev
Ph D, Associate Professor, chair of editing, publishing and information science, Faculty of Journalism, Moscow State University, auctor@list.ru

Аннотация
В статье рассказывается о последних годах жизни А.Ф. Кони, проведенных в Советской России, о причинах и формах его «сотрудничества» с большевиками и об отношении к этому факту русской эмиграции. Особое внимание уделяется появлению в печати Русского зарубежья в конце 1920 г. – начале 1921 г. ложных известий о смерти выдающегося юриста.

Ключевые слова: А.Ф. Кони, русская эмиграция, большевики, дезинформация, культура.

Abstracts
This article describes the last years of A.F. Koni`s life, which he spent in Soviet Russia. The paper analyses the reasons and ways of his “collaboration” with the Bolsheviks and shows the attitude of the Russian emigration towards this fact. Special attention is paid to the appearance of false information about the death of this remarkable lawyer in the Russian press abroad at the end of 1920 and the beginning of 1921.

Key words: A.F. Koni, Russian emigration, Bolsheviks, disinformation, culture.

Заочно погребенный

В декабре 1920 г. – январе 1921 г. в прессе Русского зарубежья распространилось известие о том, что в Петрограде скончался выдающейся русский юрист, судебный и общественный деятель, почетный член Российской Академии наук, сенатор, член Государственного совета Анатолий Федорович Кони. Например, парижская газета «Общее дело» 5 января 1921 г. (№ 174) поместила под заголовком «Кончина А.Ф. Кони» сообщение своего константинопольского корреспондента об этом событии и статью И.А. Бунина «Памяти А.Ф. Кони»¹. Аналогичные сообщения и некрологи появились и в других изданиях русского послереволюционного рассеяния.

Между тем весть о смерти А.Ф. Кони была ложной. «По-настоящему» бывший судебный деятель умер через шесть с лишним лет – 17 сентября 1927 г. А тогда, зимой 1920-1921 гг., он был жив, хотя и не вполне здоров (не давали покоя боли в сломанной некогда ноге и сердечные недомогания), готовил к изданию III и IV тома своего капитального труда «На жизненном пути»², с милостивого разрешения большевиков читал лекции и выступал с воспоминаниями.

Впоследствии, касаясь этого эпизода в биографии А.Ф. Кони, советские историки не упускали случая поглумиться над легковерием русской эмиграции, а то и прямо обвиняли ее в умышленном распространении дезинформации о смерти выдающегося юриста. Один из таких обличителей-«кониведов», В.И. Смолярчук, в свое время писал: «Русская эмиграция, окопавшаяся во Франции, Германии и других странах, не могла простить А.Ф. Кони того, что он остался в России и стал активно сотрудничать с новой властью, и начала распространять о нем самые нелепые слухи, в частности – несколько раз распространялся слух о его смерти»³.

Однако подобные обвинения не только несправедливы, но и исторически недостоверны. В том-то и дело, что в конце 1920 г. – начале 1921 г. большая часть эмиграции еще ничего не знала о сотрудничестве Кони с новым режимом. Иначе, без всякого сомнения, Бунин в статье «Памяти А.Ф. Кони» не стал бы с такой уверенностью писать, что престарелый юрист «доживал свой закат, будучи лишен самого необходимого, – свободы чувствовать и мыслить» и что «до конца своих дней он не запятнал своего чистого имени какой-либо идейной связью с насильниками и палачами»⁴.

О том, что у Кони были какие-то контакты с большевиками, за рубежом стало широко известно не раньше конца февраля того же 1921 г., когда в софийском журнале «Русская мысль» З.Н. Гиппиус обнародовала свой «Дневник», где между прочим было сказано (запись датирована июнем 1919 г.): «Еще одного надо записать в синодик⁵. Передался большевикам А.Ф. Кони. Известный всему Петербургу сенатор Кони, писатель и лектор, хромой, 75-летний старец. За пролетку и крупу решил “служить пролетариату”. Написал об этом “самому” Луначарскому. Тот бросился читать письмо всюду: “товарищи, А.Ф. Кони – наш! Вот его письмо”. Уже объявлены какие-то лекции Кони – красноармейцам.

Самое жалкое – это что он, кажется, не очень и нуждался. <…> Зачем же это на старости лет? Крупы будет больше, будут за ним на лекции пролетку посылать, – но ведь стыдно!»⁶

Да, для Гиппиус Кони, видимо, нравственно умер еще в 1919 г. Но, повторяю, эта ее публикация появилась уже на исходе зимы 1921 г., то есть после сообщений о его физической смерти. Так что никакой мстительности, никакого злого умысла в действиях эмигрантской прессы, объявившей его умершим, не было: это произошло, скорее всего, по недоразумению. И в том, что русская эмиграция так легко поверила в смерть выдающегося юриста, нет ничего удивительного.

За рубежом знали, что состояние здоровья Кони, которому шел уже 77-й год, было не блестящим, и в голодном и холодном Петрограде он отнюдь не благоденствовал. К тому же в ту пору такие заочные «погребения заживо» были чуть ли не обычным делом. Очень характерны в этом смысле строки из письма И.Е. Репина к А.Ф. Кони по поводу «воскрешения» последнего. «Вера⁷ меня так обрадовала известием, что Вы живы и читаете лекции, – писал Репин 15/28 апреля 1921 г. со своей дачи «Пенаты» в Куоккала. – Я также был похоронен; и из Швеции получил даже сочувственный некролог с портретом…»⁸

Подобные недоразумения, как правило, были следствием зыбкости информационных связей между Русским зарубежьем и Советской Россией. Чтобы убедиться в этом, незачем далеко ходить за примерами. В упомянутом выше сообщении собственного корреспондента «Общего дела» в Константинополе говорилось: «В тифлисских газетах напечатан некролог А.Ф. Кони, скончавшегося, по словам “Правды” 15 декабря, в Петрограде»⁹. На самом деле «Правда» о смерти Кони в указанный период не писала, и, следовательно, тифлисские газеты либо что-то перепутали, либо сами зачем-то запустили эту информационную «утку».

Между тем сам Кони весть о собственной смерти воспринял с присущим ему хладнокровием и почти английским чувством юмора. Осенью 1921 г. он опубликовал в «пролетарском» журнале «Вестник литературы» большой очерк, в котором рассказывал о своей жизни, о своей педагогической и литературной деятельности при советской власти, о своих творческих и издательских планах. Очерк заканчивался словами: «В заключение, подражая английскому юмористу, к сожалению, вынужден прибавить, что известия некоторых зарубежных русских газет о моей смерти лишены достоверности, а сопровождающие их, как мне говорили, некрологи несколько преждевременны»¹⁰.

По свидетельству писателя-эмигранта Вас. И. Немировича-Данченко, старый юрист гораздо больше был расстроен, задет за живое тем, что говорилось о нем в «Дневнике» З.Н. Гиппиус. В 1927 г., после действительной смерти Кони, Немирович-Данченко вспоминал: «…И вдруг из Парижа в Петербург долетело, что там пишут, будто старый профессор и великолепный лектор А.Ф. Кони продался большевикам за жалкий паек и какое-то особенное положение в Советской России. Разумеется, маститый писатель в защите не нуждался. За него громко говорила вся его долгая, чистая, как кристалл, жизнь и самоотверженная общественная деятельность. Но не могу забыть, как глубоко задела его клевета <…> Я застал его в квартире на Надеждинской¹¹ больным, точно оглушенным…

– Вы слышали, как там отзываются обо мне? Обухом в темя.

Он попробовал улыбнуться, но это не вышло. Опустил голову.

– Могу сказать, дождался оценки»¹².

«Крупа» и «пролетка»

Без сомнения, сведения русской эмиграции о жизни «под серпом и молотом» бывшего «судебного деятеля» были довольно скудными и большей частью неточными. Вслед за Буниным и Гиппиус многие эмигранты полагали, что Кони на старости лет обратился к лекторской деятельности в пользу рабочих и красноармейцев исключительно из-за нужды – или, по едкому выражению Гиппиус, из-за «крупы» и «пролетки». Но на самом деле, как следует из процитированного выше автобиографического очерка Кони для «Вестника литературы» и некоторых его писем того времени, старый юрист руководствовался в данном случае совсем иными соображениями. В его желании читать лекции новой, «пролетарской» молодежи не было никакой корысти, «крупа» и «пролетка» тут были ни при чем. Связи Кони с большевиками, его бесчисленные выступления в новообразованных советских университетах (1-м, 2-м и Железнодорожном), в Институте живого слова, в Школе русской драмы, на курсах Всемирной литературы в Аничковом дворце и во всевозможных «народных библиотеках» и клубах «крупы»-то ему как раз не прибавили – равно как и не сделали его вполне «своим» в глазах новых властителей России (хотя «пролетку» одно время за ним все-таки присылали – но не по собственной инициативе, а по просьбе студентов).

Из воспоминаний К.И. Чуковского, Т.Л. Щепкиной-Куперник можно понять, что Кони, который и до революции, при всех своих регалиях, жил скромно, с приходом к власти большевиков оказался в настоящей – ужасающей, отвратительной – нищете. Новое правительство не платило ему даже самой маленькой пенсии, а гонорары, которые он получал за лекции, были ничтожны – и очень характерны для того времени. Например, так называемые клубы «вознаграждали его – да и то не всегда! – ржавой селедкой или микроскопическим ломтиком заплесневелого хлеба»¹³; в Институте живого слова плата «за восемь лекций в месяц» составляла всего 2 рубля 40 копеек¹⁴. Но бывало и того хуже: «Недавно я был у А.Ф. Кони, – писал Чуковский в Лондон писательнице и журналистке А.В. Тырковой-Вильямс 27 апреля 1922 г. – Этот 78-летний старик добывает пропитание лекциями в грязных (и часто пустующих) клубах. Жалованья ему не платят. Он принужден продавать свои книги»¹⁵.

И выглядел Кони в то время так, что, по свидетельству Чуковского, иные «сердобольные женщины – это бывало не раз! – покушались подавать ему милостыню»¹⁶. Едва ли прежние знакомцы Кони, бежавшие от революции за границу (тот же Бунин), узнали бы в этом обтрепанном, колченогом, еле ковыляющем на своих костыльках по Петрограду старике прежнего гордого, независимого Кони, прозванного «красным прокурором» после известного процесса над В.И. Засулич¹⁷ в 1878 г. Тем не менее, писала Щепкина-Куперник, когда «его спрашивали, зачем он читает за такое скудное вознаграждение, тратя последние силы и здоровье, – он отвечал:

– Люблю я молодежь – я бы и даром ей читал»¹⁸.

Таким образом, не нужда, не мысль о «хлебе насущном» заставили Кони «написать “самому” Луначарскому» и затем взойти на кафедру: его влекла сама кафедра, «профессура», как он называл свою лекторскую деятельность. В письмах к издателю И.Д. Сытину и к профессору, доктору права Н.Н. Полянскому Кони прямо говорил о той радости, которую ему доставляет общение с молодежной аудиторией. «Трудно предугадывать будущее, – писал он Н.Н. Полянскому 16 сентября 1919 г., – но профессура так меня захватила, что я даже не хотел бы вернуться в судебную деятельность. Меня эти занятия очень увлекают, а отношение ко мне молодежи очень трогает»¹⁹.

Ту же мысль Кони выразил и в своем очерке для «Вестника литературы»: «Несмотря на многие условия переживаемого времени, сводящие у многих всю мысль к “хлебу насущному” в буквальном смысле слова, я встретил в учащейся молодежи обоего пола несомненную жажду знания и интерес к нему, причем не раз пришлось испытывать отрадное чувство духовной связи лектора со слушателями»²⁰.

Однако в воспоминаниях Вас. И.  Немировича-Данченко читаем другое. По словам мемуариста, Кони говорил: «Никогда не думал, что мне будет так тяжело говорить для новой аудитории… Сидят, случается, против меня, силятся сообразить и не могут… Самые элементарные положения надо пережевывать. Разумеется, есть исключения. Но между хорошо подготовленными и остальными провал. И не придумаешь, как его заполнить»²¹. И еще – объясняя, почему он не дает себе отдыха, изматывает себя лекциями: «Разве вы не видите, как мысль и сознание отступают перед напором невежества и безграмотности? В общественность и на государственную работу выступают массы из такой темени, в которой им нельзя было ничему научиться. Я говорю не о политической борьбе, в ней мы сейчас бессильны, а о защите того, что было завоевано нашей культурой… Чего стоит теперь один язык, которым говорят и пишут. И потом, какая самоуверенность безграмотности. Сегодня матрос мне подчеркнуто громко: “Что ж ваш Толстой? Попробовал бы он у нас на ‘Авроре’… Все это не настоящее и народу совсем не нужное”. – �